— Вы не вспомнили еще о каких-нибудь ценностях?
— Нет.
— Только шкатулка с драгоценностями, какие-то деньги в сумочке и кольца, которые она носила?
— Это все ценности, какие я могу припомнить… кроме одежды.
— Во сколько оценивалась их стоимость?
— У нее были алмазные серьги и жемчуг, больше ничего. Насколько я помню, все это было застраховано на пять тысяч.
— Пять тысяч. — Лейтенант Муни взглянул на Эндрю, постучав карандашом по столу. — Кстати, мистер Джордан, вы можете вернуться домой в любой момент, когда захотите. Мы закончили.
— Благодарю вас, — сказал Эндрю.
— И у вас не будет никаких неприятностей с замком в наружной двери. Там ничего не было сломано.
Маленькие невыразительные голубые глазки смотрели на Эндрю, казалось, почти равнодушно. Смутно Эндрю осознавал, что от него ждут объяснения.
Но коль скоро объяснения не последовало, лейтенант продолжил:
— Я мог сказать вам это вчера, но ваша мать была против. Не беспокойте его, твердила она. Надо уважать материнские чувства, не правда ли? Кто-то поцарапал замок и разодрал дерево вокруг него, но сам замок цел. Там все в порядке, за исключением того, что задвижка замка была открыта изнутри. Уловили, мистер Джордан? Никто не врывался в квартиру.
Его массивные челюсти жевали в ритме рок-н-ролла. Он перегнулся через стол поближе к Эндрю.
— Если и были бандиты, то либо их впустили, либо у них был ключ. Но если их впустили или у них был ключ, зачем такие хлопоты с царапаньем замка и дерева? Нелепо, не правда ли? Конечно, кто-то взял шкатулку с драгоценностями и деньги и снял кольца. Но эта кража со взломом — фикция. Я сразу это заметил. Не обязательно было смотреть на замок. Подушки, вытащенные из тахты, ящики, оставленные открытыми, костюмы и платья, разбросанные повсюду. Я видел достаточно настоящих взломов и вторжений. Я знаю, как они делаются и как не делаются. Даже дети — правонарушители — ведут себя иначе.
Со стуком он уронил карандаш на стол.
— И нет никаких оснований предположить самоубийство, даже если патологоанатом не отвергнет такой возможности, изучив раны. Так что, мистер Джордан, есть ли у вас какие-нибудь соображения на этот счет? Кому могло прийти в голову убить вашу жену и инсценировать взлом и нападение?
Эндрю слушал. Он понимал, что эти слова означают, и был вполне способен следить за логикой изложения. Но первые секунды он никак не отреагировал. Это походило на то, как если бы очень тупой человек на очень тупой вечеринке рассказал бы очень тупую историю, которую Эндрю вежливо выслушал, но которая, из-за оградившей его скуки, совершенно бы его не тронула. Однако постепенно он начал вникать в сказанное, и вдруг он будто очнулся от нескольких часов анестезии. Раз не было взломщиков, беда, которая казалась такой же бессмысленной, как железнодорожная катастрофа, и не требовала от него ничего, кроме терпения, внезапно предстала в ином свете. Она как бы переместилась в область, где он мог с ней что-то сделать, и, поскольку Эндрю по природе был деятельным, он снова стал самим собой.
Какой-то конкретный человек — возможно, которого он действительно знает, — убил Маурин. Эндрю пришел к такому заключению и не мог отступать. И поэтому он был вынужден вспомнить о Неде и бумажном самолетике.
Лейтенант Муни по-прежнему наблюдал за ним. Он вынул бумажный носовой платок из пачки и почти элегантно перенес в него резинку изо рта. Потом смял бумажку и бросил в металлическую корзину для мусора.
— Ну, мистер Джордан, есть соображения? Были у вашей жены враги?
Нед — враг? Ты должен остановить Маурин. На секунду на Эндрю что-то нашло: он увидел, как Нед упрашивает Маурин, истерически угрожает, хватает пистолет. Но почти сразу же он отогнал эту мысль. Разве Розмари не имеет собственных денег? Разве она не разъяснила, что они во что бы то ни стало решили пожениться, как бы Маурин ни намеревалась помешать им? Поэтому Маурин вовсе не представляла серьезной угрозы для Неда. Он был в квартире, да, но он сможет объяснить это. Слишком далеко заходить в этом вопросе означало бы окунуться в хаос.
— Насколько я знаю, — ответил он, — у моей жены не было врагов.
Эндрю осознал, что, не упомянув о бумажном самолетике, он фактически отступил на один шаг от Маурин. Он переменил также свое отношение к лейтенанту, причем в худшую сторону. Но он принял решение и был готов к последствиям.
— Совсем не было врагов, мистер Джордан? Ничего в прошлом?
— Ее прошлом?
— Ничего до брака с вами, никаких неприятностей?
— Ни одной, как мне известно.
— Вы ладили с ней?
— Мы любили друг друга.
— Как долго вы женаты?
— Полтора года.
— Всего?
— Всего.
— Никаких неприятностей между вами? Не было других женщин?
— Нет.
— Других мужчин?
Ярко, словно Эндрю действительно увидел его, в памяти всплыло письмо. «Вы единственный человек в Нью-Йорке, кто ничего не знает о вашей жене». Но это было просто мерзкой психопатической выходкой, настолько же далекой от реальности, как и его собственные болезненные подозрения. Лежа в кровати в его объятиях, Маурин так и сказала ему, и он поверил ей. Сомневаться в ней теперь было бы безнравственно и равносильно тому, чтобы принять выводы насчет Неда. Сомневаться в ней, кроме того, значило бы изменить единственной вещи, которая осталась ему от супружества, — вере в любовь жены.
— Нет, — сказал он, симпатизируя лейтенанту все меньше. — Не было других мужчин.
— У вас нет ребенка?
— Нет.
— Думали завести?
— Моя жена не могла иметь детей, нужна была сложная и опасная операция, но доктор не рекомендовал ее делать.
— Но вы были счастливы?
— Да.
— И никаких врагов?
— Нет.
— Ни одной неприятности?
— Нет.
— Получается, вы не можете мне помочь?
— Думаю, нет.
— Но вы бы поспособствовали, если бы могли? Вы ведь хотите, чтобы мы выяснили, кто убил вашу жену, не так ли?
Эндрю молча презрительно смотрел на лейтенанта.
— Хорошо, хорошо, мистер Джордан. Я не хотел вас обидеть. — Лейтенант перелистнул назад несколько страничек в желтом блокноте. — Вы знаете мистера Стентона — мистера Вильяма Стентона?
— Да, — подтвердил Эндрю.
— Вы были у него дома позавчера вечером. Мы нашли приглашение на зеркале в ванной. Я позвонил этому мистеру Стентону. Он сказал, что вы здесь были. Вы и ваша жена.
— Мы были там.
— Люди сплетничают, — сказал лейтенант, — вы знаете, как люди сплетничают. Вы знаете мистера и миссис Бен Эдамс?
Бен Эдамс? Что-то знакомое… имя постепенно всплывало из глубин памяти.
— Кажется, эти мистер и миссис Бен Эдамс любят поболтать с мистером Стентоном. Тот сказал, что они позвонили ему, чтобы поблагодарить за вечер, и немного посплетничали. Им пришлось уйти с вечеринки пораньше, и они пошли забрать свои вещи из спальни, где лежала одежда.
Теперь Эндрю вспомнил. Эдамсы, друзья Билла Стентона — мужчина с женой. О-о-о. Пардон. Мы только за своими вещами.
— И они сказали, — продолжал лейтенант Муни, надеемся, у Джорданов все нормально. Они там были в спальне, грызлись как кошка с собакой. Что скажете, мистер Джордан?
Эндрю ожидал чего-то подобного. Он понимал, что этот добросовестный, но лишенный воображения полицейский просто обязан будет предположить, что именно он убил свою жену, ведь испокон веку мужья являются подозреваемыми номер один. Но сейчас, когда так и произошло, его выдержка полностью истощилась, и он почувствовал бешеную ярость против толстокожего лейтенанта Муни и его «тупоголовых копов», ярость против Билла Стентона, против Эдамсов, против поверхностного, злобного, непонимающего мира, в котором в эту самую минуту тысячи пустоголовых, ищущих сенсаций читателей «Дейли Ньюс» развлекают себя убийством «невестки миссис Прайд».
— Это абсурд, — сказал он. — Эдамсы пробыли в той комнате пару секунд, не больше. Мы с женой спорили о чем-то абсолютно несущественном.
— А именно?
— Ничего особенного. Какая-то подруга жены, решила, что потеряла серьгу. Жена посоветовала ей поехать домой и убедиться, не оставила ли она ее там. Та так и сделала, конечно. Жена как раз звонила ей проверить.
Лейтенант Муни взял карандаш, лежавший на блокноте с желтой бумагой.
— Как, говорите, имя подруги вашей жены?
— Точно не помню. Я ее не знаю. Глория… что-то в этом роде. Глория Лейден, кажется.
Лейтенант записал.
— Я полагаю, мистер Стентон знает, как можно с ней связаться?
— Наверное, да.
Зазвонил телефон. Лейтенант взял трубку, выслушал и стал говорить, практически неслышно, невнятно, самым уголком рта. Потом он положил трубку и встал.
— Лаборатория, — сказал он. — Патологоанатом хочет видеть меня прямо сейчас. Что-то произошло. Так что, полагаю, мы прервемся на время. Вы домой?
